Религия и государство в дореволюционной России

В издательстве «НЛО» вышла небольшая, но очень важная именно сейчас книга Пола Верта «Православие, инославие, иноверие» о стратегиях отношений религии и государства в дореволюционной России. В ней приводится целый перечень фактов, относящихся к этой теме, как очевидных, так и совсем не известных, так что читать ее в любом случае будет интересно.

Но даже больше, чем увлекательное чтение, современного россиянина способно захватить стойкое ощущение дежавю: как будто книга описывает не события столетней давности, а нашу нынешнюю жизнь.

Начать рассказ об этой книге я хочу с факта, не описанного Вертом. У Владимира Маяковского, который, как известно, был не только «Гражданином поэтом» своего времени, но и «Гражданином копирайтером» и даже «Гражданином агитатором», есть, среди прочего, и антирелигиозный цикл. В целом достаточно плоские и бьющие мимо цели, эти стихи все же говорили о важных, хотя, может быть, и странных на наш теперешний взгляд проблемах.

Речь даже не о злободневных агитках вроде «Когда мы побеждали голодное лихо, что делал патриарх Тихон?» о реквизиции церковных ценностей, или «Не для нас поповские праздники» — их смысл вполне прозрачен.

А вот в стихотворении «Крестить — это только попам рубли скрести» у Маяковского есть, например, такие строчки о преимуществах гражданской регистрации перед церковной: «Пойдешь за покупками/Кстати/Зайди и запиши дите в комиссариате.//А подрос,/И если Сосипатр не/Мил/Или имя Перепетуя тебе не мило -/Зашел в комиссариат/И переменил,/Зашла в комиссариат/И переменила».

Этим Маяковский не только иронизировал над немодным тогда обычаем называть детей по святцам; важнее здесь другое. Поэт акцентировал простоту и удобство «записи в комиссариате», тем самым призывая граждан к исполнению декретов 1917-1918 гг. (то есть принятых за пять лет до того, как было написано стихотворение), согласно которым духовенство теряло право регистрировать акты гражданского состояния и передавало его в соответствующий отдел управы.

Это интересный момент, о котором сейчас редко вспоминают: до революции вся бюрократическая работа по учету рождений, смертей и браков на территории России велась священниками признанных в империи религий.

Де-факто и православные батюшки, и мусульманские муллы, и иудейские раввины выполняли функции государственных чиновников, не получая за работу никакого жалованья (о чем они неоднократно жаловались в Петербург). Впрочем, оплата труда — не самое главное в этом сюжете.

Возможность ведения метрических книг, при помощи которых устанавливались права наследования, регулировалась воинская повинность и т.д. — это скорее преимущество, чем непосильное бремя. Тяжелее приходилось тем, кому таких записей вести не разрешалось. Тут мы сталкиваемся с тем случаем, когда свобода совести и вероисповедания напрямую влияет на гражданское право. И, руководствуясь книгой Пола Верта «Православие, инославие, иноверие», мы можем спокойно заявить, что нынешняя свобода вероисповедания, хотя и находится в состоянии, далеком от дореволюционного, все же имеет с ним много сходств, а главное — сохраняет с ним единые основания.

Эти основания были совершенно ясны столетие назад и неоднократно озвучивались во всевозможных документах, исходящих из министерств, и которые приводит Верт: «Нравственные правила, преподаваемые религией, служат фундаментом правового порядка», тем более что «при низком уровне русской культуры большинства нашего крестьянства религиозные верования служат едва ли не единственным сдерживающим стимулом в отношении общего развития преступности».

По этой причине в имперской России даже после известных послаблений 1905 года исповедовать религию по своему вкусу (или не исповедовать никакой) было невозможно. В том числе и по такой нелепой причине, как невозможность вести государственный учет граждан, придерживающихся альтернативных верований.

Если взять для примера старообрядцев, то, с одной стороны, они, естественно, не могли согласиться на крещение (и, соответственно, на запись о рождении) в «никонианской» церкви, а с другой — государство не могло позволить им вести свои метрические книги, так как это де-юре закрепляло бы их законный статус, что вызвало бы недовольство Синода.

Удивительно, насколько правовой статус «раскольников» определял отношение к ним — в том числе гражданского начальства. Наш знаменитый писатель Николай Лесков, подкованный в вопросах религии своего времени, приводит в одной из статей случай, когда князь Александр Аркадьевич Суворов, объясняясь с приветствовавшими его в день Пасхи рижскими староверами, публично назвал их браки «собачьими свадьбами» и посмеялся над их родственными чувствами, приравняв их к родственности своего кобеля.

Латвийские немцы, по меткому замечанию Лескова, не имели заботы «погружаться в казуистические исследования русского раскола» и, естественно, доверяли тому, что говорят о своих подданных русские князья. Сам автор «Левши» позднее встречал среди рижских немецких чиновников «несправедливое и обидное для русских староверов мнение, будто обитающие в Риге русские староверы есть сплошные развратники, и будто такова именно у них вера».

Но, как ни противны были российским чиновникам инославные подданные, их, по крайней мере, рассчитывали вернуть в материнскую церковь. А потому, даже нарушая букву закона, записывали «раскольничьих» детей в училища, полагая, что распространение просвещения между ними «есть лучшее средство к обращению в Православие»; при этом давалось специальное указание делать это, так сказать, на устных основаниях. То есть, переводя на современный язык, оформлять детей в учебное заведение без свидетельства о рождении, без медицинской карты — вообще без бумаг.

Государство руководствовалось здесь вовсе не общественной и даже не собственной пользой (теряя из виду людей, оно упускало рекрутов и налогоплательщиков), а соображениями исключительности православной религии. В некоторых случаях госаппарат даже был готов пожертвовать учетом целых народностей во имя религиозной идеи, как это было с казахами-кочевниками, которых по традиции записывали татарские мусульмане. Такой союз казался чиновникам слишком опасным.

Статус язычника, как ни странно, имел в имперской России огромные плюсы: у язычников, которых только в европейской части страны к концу XIX в. насчитывалось около сотни тысяч, из-за отсутствия у них духовенства, учет не велся совсем. Это, с одной стороны, лишало их многих гражданских прав, с другой — эти права для них, ввиду особого образа жизни, не были существенны, в отличие от очевидной свободы действий, которой не было даже у представителей «титульной религии».

Со временем выяснилось, что минусы такого состояния тоже велики, и причина их исключительно в отеческой заботе государства. Если даже родственных «синодальному православию» старообрядцев обвиняли в разврате, то о почитателях сил природы были еще худшего мнения.

Чиновники были уверены, что языческие верования — главная причина экономического отставания отдельных регионов; что их носители ведут «мрачную и ограниченную жизнь», не имеют малейшего понятия о торговле, промышленности и о других «гражданской жизни условиях» — следствие «их грубой ничтожной религии».

Подобные представления давали повод местному начальству проводить порой «миссионерские рейды» и даже массово крестить целые языческие деревни (в середине «просвещенного» XIX века!) — как это было, например, в случае с марийцами, который описывает Верт.

Ни государство, ни церковь в таких случаях не исключали возможности применения разного рода мер — от материального поощрения до вмешательства полиции. И если епископы, к примеру, старались поразить потенциальную паству богатством храмов и облачений, то сотрудники правопорядка, судя по жалобам новокрещенных, действовали обычным для себя способом — запирая людей без еды в банях, применяя силу и даже приводя «дикарей» к купели в бесчувственном состоянии.

Положение новых членов церкви осложнялось тем, что законы империи строго запрещали «отпадение» от православной веры. В случае неповиновения церковным властям и несоблюдения обрядов неофиты могли подвергаться ряду узаконенных наказаний — таким как публичное покаяние, заключение в монастыри, конфискация имущества и даже «отобрание» детей до времени полного возвращения в православие.

Словом, как говорится в книге «Православие, инославие, иноверие», вера как таковая, если понимать под нею форму личного религиозного убеждения — играла в подобных случаях минимальную роль.

В действительности в книге Верта говорится об очень разных аспектах отношений церкви и государства: о перемене веры и проблеме «отпадения» от православия, о грузинской автокефалии, о гражданских и смешанных браках и т. д. Все эти разнообразные сюжеты рисуют пеструю картину религиозной жизни дореволюционной России, которую трудно назвать однородной и выделить единственный вектор развития.

Очевидно лишь, что общественно-политические задачи российского государства противоречили его «духовным основам» и идеологии. Похоже, нечто подобное мы наблюдаем и сейчас.

Разница, пожалуй, лишь в том, что если 100 лет назад дурные средства применялись церковью из искренней убежденности, что так будет лучше для подданных Императора, то сейчас, по-видимому, церковь вообще решает только свои собственные задачи.

Михаил Шиянов

Источник: РИА Новости

Leave a comment

Filed under Статьи

Добавить комментарий