Мир до будущего: Смыслы и предсмыслия

Денис Осокин. Овсянки: Двадцать семь книг. – М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011. – (Уроки русского). – 624 с.

Что бы ни думал сам о себе казанский писатель, сценарист, фольклорист, этнограф Денис Осокин, — то, что он делает, – несомненно, культурный проект. Даже, рискну сказать – транскультурный. Вполне возможно, довольно продуманный («умышленный»). Во всяком случае, несомненно тщательно прочувствованный.

Проект, значит? Применительно к Осокину, к его дышащей, прихотливой, капризно-живой, непредсказуемой прозе эдакая формулировка, в её рационалистичности и техничности, звучит, спору нет, изрядно диссонирующе. Но тем не менее. И нет, это не проект по «возрождению» и извлечению с культурной периферии в центр всеобщего внимания смысловых миров «малых» народов – хотя подумать так очень легко, и даже есть основания, и в некотором смысле Осокин профессионально занимается именно этим: пишет для телевидения сценарии документальных фильмов о жизни и обыкновениях народов Поволжья – коми, марийцев, чувашей, удмуртов, татар. Он знает эту жизнь в подробностях, любит её, чувствует – и ему совершенно чужда мысль, что она в чём-то уступает жизни «цивилизованной». Скорее напротив.

Всё это, правда, – не более, чем материал, который автор использует и толкует по собственному усмотрению и произволу. У него свои техники работы с этой жизнью.

Как известно, Осокин изобрёл себе особую единицу высказывания, собственный жанр – «книгу»: именно так он называет свои тексты, независимо от объёма – и без дальнейших жанровых уточнений. В сборнике «Овсянки» их двадцать семь, в иных всего по нескольку страниц. У каждой – своё воображаемое место издания и свой, тоже более-менее воображаемый, его год (способный случиться и задолго до рождения самого Осокина – «Верхний Услон» вышел в 1927-м, «Балконы» — в 1929-м, «Ребёнок и зеркало: Истории зеркал города Усть-Сысольска» — в 1956-м). А у некоторых – и свой автор. Как бы ситуативный – всего на одну книгу – гетероним. Валентин Кислицын, автор «Верхнего Услона», и его потомок-тёзка, спустя 80 лет рассказавший о «Верхнем Услоне плюс Франции». Аист Сергеев в «Овсянках». Еужен Львовский, повествующий по-немецки – в русском переводе автора – о своей любви к девушке-зеркалу.

Конечно, это ещё и способ прожить себя в разных лицах-модусах, выговорить себя разными голосами. Очень, правда, друг на друга похожими – ну так ведь себя же. Тут важно не «быть другим», а именно себя прожить по-разному, под разными углами. Впрочем, где границы у этого «себя»?

Что до границ, они тут вообще совсем не жёсткие. Между «книгами», между звучащими в них голосами — их почти нет. Или – они могут быть проведены едва ли не где угодно. Очень вероятно, что на самом деле Осокин пишет одну большую книгу — один большой текст, пронизанный общностью интонаций, стилистических приёмов, чувства мира и чувства слова. Просто этому Большому Тексту важно – для полноты и внутренней динамики — собираться из многих маленьких. Ну, примерно как из многих маленьких жизней и из многих, вроде бы разных, людей-авторов собирается одна Большая Жизнь.

Потому что Осокин – именно об этом: об одной, общей для всех и всего, жизни. Она настолько одна, что объединяет даже людей с «неодушевлёнными» (в нашем смысле) предметами: зеркалами, огородными пугалами, балконами. И ещё более того: объединяет она и то, что нам видится как – противопоставленные друг другу – жизнь и смерть.

В смерти у Осокина — живут. Герои «Овсянок», Мирон и Аист, утонув, уходят в бессмертие и только там, пожалуй, по-настоящему становятся самими собой — общаются с предками, «утонувшими тому назад лет тысячу», учат забытый живыми мерянский язык, а Аист и вовсе пишет «на рдестах-водорослях и боках мёртвых рыб» книгу, которую вполне могут прочитать и живые: её можно «пристроить в какой-нибудь журнал». Границ-то нет. Живёт и сама смерть — да она и не страшная совсем. «смерть из затона иногда садится на метеор и едет пару часов на север в казань – проведать свою тамошнюю подругу. и смерть казанская водит её по блинным – по выставочным залам…»

Первое, что просится быть сказанным – мифологичное, мол, мировосприятие. Но что ж это за мифология такая, когда – ни одного имени бога или героя, ни одного сюжета (мифология – она же вся сюжетная и держится на именах)? Ни одной чётко выраженной бинарной, как учили нас классики, оппозиции (разве что – мужское и женское)?

Нет, это не мифология. Это глубже.

Кажется, Осокин старается вернуться к докультурному состоянию — слова, мысли, чувства. К тому нижнему, корневому слою культуры, которым та врастает в природу – и пропитывается её творящими, жизнеобразующими силами.

Отсюда и сплошная, напряжённая, откровенная эротизированность осокинского мира, очень непривычная его физиологичность — буквальная, простодушная. Иной раз от неё попросту хочется защищаться («Не пишите этого, — восклицает в сердцах критик Анна Наринская, процитировавши кое-что яркое из Осокина. – Ни по буквам, ни по слогам – вообще не пишите.» — Да он не будет самим собой, если не станет такого писать.) Это – языческая мощь повсюду прорастающей жизни.

Пожалуй, да — без насилия над сформированным в нашей культуре читателем, без испытания для его защитных механизмов тут не обходится. Но это и понятно: расшатывание культурных иерархий в принципе не может без такого обойтись. А наш автор, нежный и трепетно-чуткий ко всему живому, — занят именно этим. Да, он наносит удар по нашим хорошо обжитым очевидностям.

Дело здесь не в «малых» народах – смыслы которых Осокин, кстати, не намерен вытягивать ни в какие центры. Даже не потому, что им и на «окраине» очень органично живётся: да, живётся им органично, полноценно и таинственно – но в мире Осокина нет «центра» и «периферии». В нём нет и ещё многих оппозиций, которые для нас разумеются сами собой: «высокого» и «низкого», например. Точнее, так: нет низкого, а высоким и значительным может стать всё, что угодно.

Этот мир ещё не застыл. В нём вовсю действуют мифообразующие – мирообразующие — силы.

Может быть, они даже не начинали пока всерьёз свою работу: пробуют материал на ощупь, знакомятся с его возможностями, сводят его в причудливые (для нашего глаза) комбинации. Девушка может оказаться уткой, да ещё на барабане (а уж зеркалом-то – запросто, кто им только не бывает!), балкон – человеком (а человек – балконом), анемоны – поцелуями в спину. Что угодно может стать точкой наращивания смыслов: лодочные станции, велосипедные ключи.

Не потому ли в текстах Осокина – ни одной прописной буквы? Какие прописные, если нет имён собственных – если именем и словом может стать любой звук?

Это мир до будущего. До цивилизации, до культуры, до этики. До грехопадения (поэтому – ничего не стыдно). До христианства. Пожалуй, ещё и до сколько-нибудь ясно откристаллисталлизованного язычества. И уж точно – до Просвещения, до его ценностных установок.

Он отнюдь не безмятежен. Напротив: страшен, как в первые (громадные, что твоя вечность) дни по изгнании из рая – раз нет границ, нет и ориентиров. Что угодно может случиться – поэтому такой неясной, невыговоренной тревогой окружена безобидная на наш взгляд поездка героя книги «Новые ботинки» в соседний городок за обувью.

Мир – живой, животный. Он ест, пьёт, дышит. Его никогда нельзя окончательным образом понять — но можно угадывать. В нём много тёмного, такого, что не считается с человеком – не по враждебности, просто по иноприродности. Но с ним можно договориться – притом человеческим языком: плеснуть ему, скажем, супа на дорогу, чтобы был добрее. Мир поймёт.

Мир податлив: его можно (надо!) осваивать и лепить заново.

Архаичные – близкие к истокам бытия — культуры «малых» народов помогают Осокину это почувствовать куда лучше и точнее, чем наша. Они – его проводники к началу.

В принципе, горизонт смыслов, которого он касается – а в большей степени, пожалуй, даже предсмыслий — может стать началом новой, новосоздающей культурной работы. О которой пока не ясно – и не замышляется – какой она может стать: не выбродили ещё даже её возможности.

Книги Осокина – демиургия: первичное выборматывание мира из лепкого, гулкого, звонкого звукового материала.

Всё ещё впереди.

Ольга Балла-Гертман

Источник: Радио Свобода

3 комментария

Filed under Статьи

3 responses to “Мир до будущего: Смыслы и предсмыслия

  1. Аликсандер

    Конечно, «дело здесь не в «малых» народах…» и не в осокинских или балла-гертмановых «предмыслиях» !..
    В частности, причина «очень непривычной физиологичности», «откровенной эротизированности осокинского мира», его «умышленности», «рационалистичности и техничности», «причудливых КОМБИНАЦИЯХ»… весьма банальная — НЕСПОСОБНОСТЬ ЛЮБИТЬ…
    Увидеть же в «кое-чём ярком Осокина», в его «книгах» «языческую мощь»… «демиургию» (творческую силу)…
    Не демиургия — ИМПОТЕНЦИЯ, ИЗВРАЩЕННОСТЬ ИМПОТЕНТА, ОНАНИСТА.
    Ольга Балла-Гертман, я вам сочувствую…
    Хотя… нет: Вы достойны того, чем восторгаетесь.

  2. Опанас

    Спасибо Осокину и Федорченко за то что делают ОГРОМНОЕ ДЕЛО – вынесли марийцев и марийский язык во всероссийское и международное, до их фильма «Шошо» марийский язык и марийцы в фильмах были представлены отдельными фразами и эпизодами. Именно благодаря таким талантливым людям как Осокин и Федорченко марийцы становятся равноправными в российском кино. Кого-то это очень раздражает. «Шошо» был прекрасно воспринят как марийской, так и в общем российской аудиторией. Думаю и их новый фильм о небесных женах будет не менее интересен и талантлив. Бездари всегда завидовали талантам и обилие грязи в адрес Осокина и Федорченко говорит именно об их неординарности и ТАЛАНТЕ.

  3. Аликсандер

    Одарённым ответил бы так:

    Во-первых, к трубадурам империи принадлежит и гениальный Пушкин (ряд трубадуров разного ранга можно продолжить), который изображал покорение «инородцев» Кавказа как увлекательну охоту на дичь… Но что для кавказцев гениальность Пушкина в его произведениях, относящихся к их судьбе ? — Им следует создать себе кумира-Пушкина и молиться на него до отправки всех «инородцев» к «верхним людям», «нородческих» мужиков — к «небесным женам» ?
    Прикажете руководствоваться исключительно РАНЖИРОМ талантливости в принятии/непринятии художественных произведений ?

    Во-вторых, среди талантливых творцов есть и гомосексуалисты, и НЕКРОФИЛЫ, но это не значит, что читателям, зрителям, ТРАДИЦИОННОЙ ориентации, обязательно следует восторгаться художественными «проектами», сотворёнными под углом зрения НЕКРОФИЛИИ или гомосексуальности вместе с неосознаваемыми побуждениями коллапсирующих представителей урбанизованных людских сообществ, «ярких» представителей этих сообществ.
    «Небесные жены» нужны «верхним людям» — не живым мари,.. — чтобы не разделить судьбу близкородственных меря.

    За «откровенной эротизированностью осокинского мира», эротизмом некрофила («Овсянки»), его «умышленностью», «рационалистичность и техничностью», «причудливостью КОМБИНАЦИЙ» (Ольга Балла Гертман) помимо сказанного —
    не вполне осознаваемая инерционность империалистического мировосприятия — как им, осокиным, кажется, «НЕВИННОГО» по отношению к тем, кто «должен» раствориться в «величии» «великих», уйдя в своём САМОСОЗНАНИИ к «верхним людям»…
    В «Овсянках» это достаточно определенно сформулировано: «ТО, ЧТО ДОЛЖНО УЙТИ, ТОГО НЕ ВОРОТИШЬ» (звучит голос за кадром в финале фильма).
    Зачем «небесные жены» для живых мари ?
    Если бы неколлапсирующие (то, чего нет на самом деле…) осокины обладали общей идентичностью, идентифицировали себя с мари, у них не возникало бы мыслей о «небесных» женах — для мари. Ольга Балла Гертман обозначила сказанное мною как НЕЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ («умышленность», «рациональность и техничность»), т. е. она всё же ПОЧУВСТВОВАЛА подоплёку «демиургии» Осокина.

    Не смотрел «Шошо», не вышли на экран ещё «Небесные жены». Смотрел «Овсянки», прочёл статью «Мир до будущего: Смысл и предмыслия».
    С меня этого довольно. Смысл «предмыслия» — «духовный мир» рептилий.
    Как раз и не согласен с Ольгой, автором статьи, в том, что «культуры «малых» народов ПОМОГАЮТ Осокину это («живой, животный» мир) ПОЧУВСТВОВАТЬ куда лучше и точнее, чем наша», т. е. современная, урбанизированная. Он просто ИСПОЛЬЗУЕТ непрочувствованную, непонятую культуру малых народов для своих «причудливых КОМБИНАЦИЙ».

    Чтобы оставаться людьми, всё же надобно ДУШЕ трудиться ПОНЯТЬ, ПОЧУВСТВОВАТЬ…

Добавить комментарий